Утро морозное (-36 °С), и баня манит нас своим теплом. Топится она «по-черному» и вид у нее бывалый. Оказывает­ся, в ней еще родители 65-летнего дяди Саши парились.

Наконец входим в сумрачный предбанник. На полу туе­сок с мороженой брусникой, березовый сок, квас, настой из сосновой хвои.

Парилка оказалась маленькой, насквозь прокопченной. В углу — печь-каменка со встроенным баком для воды, трех­ступенчатые полки. На полу «ковер» из золотистой соломы.

Дядя Саша разложил нас на полки, плеснул кваском на камни, взял в руки два веника и... приступил. Он гладил мою спину, потом поднимал веники, «брал» ими жар и при­жимал его к моим лопаткам и пояснице. Веники заходили, заплясали в его руках. Еще раз плеснул на камни, теперь уже соснового настоя, и дышать стало трудно, нестерпимо. Я застонал, дядя Саша тут же окунул веник в холодный квас и смочил мою спину. Потом встряхнул веники под потол­ком и вновь зашелестел ими.

Когда и спина и грудь мои испытали мягкость и упру­гость березового веника, дядя Саша властно открыл дверь и велел окунуться в сугроб. После 30-секундного «купания» я вбежал в парную на самую высокую ступеньку, где меня уже ждал в клубах свежего пара дядя Саша с вениками в руках. Еще 2 — 3 минуты массажа, и, обессиленный, я ска­тился вниз на душистую солому.

А потом в предбаннике, медленно обтираясь и одеваясь, я размышлял, отчего легкость после бани возникает не толь­ко в теле. Откуда приходит вдруг ясность мысли, осознан­ная любовь ко всему, что окружает,— и к этой белой равни­не за окном, к той заснеженной сосне? Ведь шел два часа назад в баню и не замечал сосну. Какое-то особое благоду­шие наступило, освобождение от обыденных забот».