этого удовольствие.

Городская жизнь не стала в Англии центром притя­жения для правящей элиты по ряду исторических при­чин. Из-за раннего объединения страны английские провинциальные города не обрели той роли, которую играли на континенте Любек и Авиньон, Веймар и Фло­ренция. Они не стали центрами политической, культур­ной или хотя бы светской жизни.

С другой стороны, стремительно разбогатевшая буржуазия, выдвинутая на авансцену промышленной революцией, отнюдь не помышляла о том, чтобы сде­лать новые индустриальные города средоточием на­циональной жизни. У фабрикантов и заводчиков, опре­делявших лицо Манчестера и Ливерпуля, Бирминге­ма и Шеффилда, не было ни времени, ни охоты соче­тать погоню за прибылью с какими-то иными, особен­но эстетическими соображениями. Отсюда унылое, уд­ручающее однообразие, или, точнее сказать, безобра­зие, рабочих предместий и горняцких поселков; эти бесконечные и безрадостные шеренги жалких жилищ, прижатых друг к другу, словно доски забора; эта пода­вляющая душу безысходность прокопченных кирпич­ных стен.

Воротилы промышленной революции спешили пе­ребраться куда-нибудь за город, подальше от «чер­ных сатанинских мельниц» (мельницами англичане поначалу называли любые цехи с механическим при­водом), едва лишь чувствовали, что урвали достаточно денег для этого. Образ жизни старой земельной ари­стократии остался в Англии непререкаемым идеалом. Промышленная и коммерческая элита не создала соб­ственных традиций, способных соперничать с ним. Но­вые города, стало быть, не влекли к себе ни тех, по чьей воле они родились, ни обитателей загородных по­местий.

Британия заплатила дорогую цену за то, что имен­но она явилась родиной промышленной революции. Где еще увидишь более разительный контраст между красотой облагороженного трудом многих поколений сельского ландшафта и вопиющей безобразностью и удручающей безысходностью пролетарских предме­стий! Трудно поверить, что и то и другое создано одним и тем же народом. Кажется, что здесь приложили руку совершенно разные породы людей.