Нарушив непреложное правило о том, что в доме повешенного не говорят о веревке, я дерзнул одна­жды завести речь об элитарности традиционного ан­глийского образования в одном из лондонских клубов. Утопая в глубоких кожаных креслах и окутывая себя облаками сигарного дыма, мои собеседники со “стары­ми школьными галстуками” и соответствующим выго­вором развили в ответ свою теорию, основанную чуть ли не на дарвинизме.

Да, признавали они, Оксфорд и Кембридж все ча­ще критикуют за то, что эти университеты не уделяют должного внимания естественным наукам, что они ко­паются в мертвом прошлом, вместо того чтобы зани­маться живым настоящим, что они мало готовят чело­века к практической работе по конкретной специально­сти, что они переоценивают значение спорта, что, на­конец, они недемократичны. Но можно ли винить ска­ковую лошадь за то, что она отличается от ломовой? Она просто принадлежит к другой породе, доказывали мне рассудительные джентльмены, потягивая из хру­стальных бокалов старый шерри. Англичане, продол­жали они, по природе своей селекционеры. Во всем - будь то розы, гончие или скакуны - они прежде всего ценят сорт, породу и стремятся к выведению призовых образцов. А каждый селекционер знает, что особо вы­дающихся качеств можно достичь лишь путем отбора, то есть за счет количества. Вырастить из всех лоша­дей породистых скакунов нет возможности, да нет и ну­жды. Точно так же нет необходимости делать все вузы похожими на Оксфорд и Кембридж. Публичные шко­лы и старые университеты заняты выведением осо­бой человеческой породы - людей, способных упра­влять страной. Цель эта уже сама по себе предполага­ет селекцию, отбор. А как можно совместить избранное меньшинство с разговорами о равенстве для всех?